Вячеслав СЕЛЕМЕНЕВ, директор Национального архива Беларуси: «Все дела про войну мы рассекретили»Комментарии: 6

С этого номера наша газета совместно с белорусскими архивами начинает серию публикаций о войне. С момента Великой Победы прошло 65 лет. Но каждый год архивистам становились доступны все новые документы о событиях тех лет. И иногда война открывалась по-новому. Сегодня уже нет неразобранных папок, непрочитанных дел… Вся правда о войне уже известна.

В прежние годы получить сюда доступ было не просто удачей - признаком величайшего доверия. Даже облеченные высокими званиями ученые мужи с волнением ждали: разрешат познакомиться с заказанными материалами или нет. Ведь на многих хранящихся здесь документах стоял гриф «Совершенно секретно».

Сегодня в самом главном архиве нашей страны находится свыше миллиона дел. И практически все они открыты для изучения не только белорусским исследователям, но и зарубежным пользователям. Почти 90 тысяч дел - капля в архивном море - связаны с Великой Отечественной войной.

О том, какие военные тайны они содержат, мы беседуем с директором Национального архива Вячеславом СЕЛЕМЕНЕВЫМ.

Судя по сохранившейся в архиве бухгалтерской ведомости, Елена Мазаник начинала свою работу у немцев официанткой казино. За 11 месяцев фрау Галина, как ее здесь называли, получила 197 рейхсмарок и 19 пфеннигов - за вычетом налогов и оплаты продовольственного пайка. В особняк Кубэ Мазаник устроилась 12 марта 1943 года. Кстати, на одну марку в оккупированном Минске можно было купить в то время 20 яиц или 800 г ржаного хлеба. Но на черном рынке килограмм хлеба стоил 3,50 марки, а за одно яйцо просили 1 марку.

Архивисты следовали за войсками и подбирали документы

- Вячеслав Дмитриевич, возглавляемому вами архиву в 2007 году исполнилось 80 лет. Традиция прятать важные государственные документы за семью печатями имеет давние корни?

- Советскую историю стали засекречивать сразу после появления «Краткого курса истории ВКП (б)» Сталина. Все, что не укладывалось в генеральную линию, вымарывалось и не подлежало огласке. В 1938 году архивы специально передали в систему НКВД, чтобы ограничить доступ исследователей к первоисточникам. Вся документация находилась на секретном хранении до 1956 года: начиная от делопроизводства сельсовета и кончая протоколами ЦИК.

- А потом главные тайны хранились в партийных архивах республик СССР. В 1995 году фонды бывшего партархива ЦК КПБ были переданы вам. В том числе документы военного времени. Как долго они были недоступны для широкой общественности?

- Все фонды бывшего партархива мы рассекретили к 2000 году. И в их числе - примерно 30 тысяч дел партизанской и подпольной тематики. До этого к ним был ограниченный доступ: только для членов партии с письменного разрешения Республиканского ЦК. Давали его не всем подряд и не на все запрашиваемые документы.

- Документы про коллаборационистов наверняка были и вовсе недосягаемыми?

- Материалы про оккупационный период выдавались еще более ограниченному кругу лиц. Это притом что объем таких дел у нас накопился солидный: фонды Генерального комиссариата Белоруссии, Борисовского, Барановичского и Минского окружных комиссариатов, Белорусской краевой обороны, Союза белорусской молодежи, Белорусской народной самопомощи.

- А немецкие документы у вас откуда? Коллеги из Германии передали?

- Нет. Сразу после войны были созданы специальные оперативные группы архивистов, которые следовали за войсками на освобожденную территорию. И подбирали там то, что осталось от удирающих фашистов. Конечно, большую часть немцы постарались уничтожить, но не всё успели. В большом объеме сохранился фонд Генерального комиссариата, который возглавлял Кубэ - почти три тысячи дел. Немецкие оккупационные документы имеются и в областных архивах.

Немцы сказали нам: приезжайте за архивами в 2033 году

- А кто снимает с документов грифы секретности?

- Мы сами. Дело в том, что в Беларуси введен именно такой порядок рассекречивания. Право на него отдано директорам архивов. В России процедура иная. Там существует межведомственная комиссия, которой каждый архив представляет свои предложения по введению тех или иных документов в широкий научный оборот. Вот почему у нас рассекречивание проходит легче. Правда, у нас и документы менее «горючие», чем московские.

Начальник Центрального штаба партизанского движения Пантелеймон Пономаренко регулярно читал не только победные сводки, но и донесения, больше похожие на доносы.

- И вся наша военная тематика нынче доступна исследователям?

- Большинство документов военного времени переведено на открытое хранение. Лишь незначительная часть оставлена на ограниченном доступе. Скажу сразу: в основном это материалы, содержащие компромат на тех или иных людей и нарушающие право на невмешательство в тайну личной жизни.

- Недавно вы назвали журналистам цифру: осталось примерно пять тысяч таких дел. Ограниченный доступ к ним из-за того, что родственники скомпрометировавших себя товарищей могут оскорбиться?

- Такое тоже случается. Замечу: в других странах правила на сей счет куда строже. Знаете, что нам сказали, когда мы готовили книгу про Хатынь и попросили у немцев разрешения познакомиться с судебным делом одного из тех, кто служил в минском СД? Человека, которого судили за военные преступления в 1963 году? «Приезжайте в 2033 году».

Какую зарплату получала Елена Мазаник у Кубэ

- А в рассекреченных документах сенсации есть? Согласитесь: парадоксально звучит, когда архивисты говорят: обнаружены новые документы. В архивах ведь лежит все хорошо забытое старое.

- Забытое - это еще полдела. Многие материалы просто неизвестны, их почти никто не видел. Например, копии протоколов допросов вывезенных в Москву сразу после покушения на Кубэ Елены Мазаник, Надежды Троян и Марии Осиповой. Некоторые факты из них - а молодые женщины на Лубянке наверняка не пытались ввести в заблуждение чекистов - не совпадают с последующими откровениями будущих героинь в своих мемуарах. Или найденная в архиве того же генерального комиссариата карточка Елены Мазаник о ее работе у Кубэ и получаемой зарплате: она тоже противоречит мемуарам. Жаль, что уже некому задать уточняющий вопрос.

- И много таких повисших вопросов остается?

- Немало. Вот, скажем, взрыв, прогремевший в 1943 году в Минске в городском театре. Тогдашний руководитель Белорусского штаба партизанского движения Петр Захарович Калинин приказал считать, что это была провокация немцев. На самом же деле организовали его партизаны - думали, что на представлении будет Кубэ. А тот пришел на утренний спектакль вместо вечернего. В 60-х годах еще были живы свидетели, могли многое прояснить. Но им не позволили.

- Тем не менее ваш собственный взгляд на войну менялся?

- Конечно, менялся, потому что приходилось узнавать факты, которые не укладывались в заданную концепцию. Взять ту же Хатынь. В официальных источниках не упоминалось, что в деревне перед приходом фашистских карателей были партизаны. Или то, что эсэсовский батальон Дирливангера в основе своей состоял не из немцев, а из местных коллаборационистов: украинцев, русских, белорусов - тоже замалчивалось. Немцы сами в своих донесениях наверх писали: «Не хватает карателей, приходится вербовать местных».

- Война для вас имеет личную привязку?

- Мой отец родом из Воронежа, был на фронте, попал под Вязьмой в плен, вместе с другими бойцами его пригнали в Молодечненский лагерь. Он сбежал оттуда и воевал в партизанах. Много рассказывал о том, что пришлось пережить. Часто повторял такую деталь: в армию его долго не брали. Не хватало веса. А ведь Воронеж - это российское Черноземье, богатейший край. Я лишь много позже увязал эту деталь с теми подробностями, которые нашел в архиве про голодомор тридцатых годов.

 Почему командир отряда расстрелял комиссара

- Приятно первому читать рассекреченные документы?

- Скорей, горько: ведь обнаруживаешь очень много жутких, страшных фактов истории. И обидно, что по-настоящему интересные материалы до сих пор очень мало введены в научный оборот.

- Неужели исследователям не любопытно покопаться в еще недавно запретных темах?

- Зарубежным исследователям точно интересно. Например, немцы приезжают и очень много работают с имеющимися у нас материалами. А потом издают фундаментальные книги, в том числе по Беларуси. Много публикаций на основе наших документов выходит в Израиле. А белорусским историкам сложнее.

- И в чем сложность?

- В первую очередь, думаю, многих немецкий язык останавливает - надо самим переводить.

- А что во-вторых?

- Запреты сняты, а ограничения все-таки существуют. Политические, дипломатические, концептуальные. Возможно, все это идет еще от советского подхода к военной тематике, к тому же партизанскому движению. Писали про него в советское время вроде немало. Но весь негатив был убран, все факты отредактированы в одном, героическом направлении. А то, что не подходило под него, выбрасывалось. Получалась приглаженная однобокая история. А в реальной жизни помимо героизма было немало негативных моментов. Преступления против мирного населения. Мародерство, пьянство, убийства соратников по борьбе. Приведу пример. В 1976 году сын комиссара партизанского отряда имени Суворова бригады имени Молотова Б.Михайловского обратился с запросом: почему в 1943 году был расстрелян его отец. Оказалось, что его убил командир отряда Б.Лукашук. Когда стали тщательно во всем разбираться, выяснилось: комиссар сделал замечание командиру, за что и получил от того пулю. Хранятся в нашем архиве и доносы на легендарного партизана Василия Захаровича Коржа…

- Писать про такие дела - вроде как умалять подвиг советского народа в войне. Так считают ветераны.

- И не только ветераны, но и политики. Сами ветераны, собравшись в узком кругу, в том же архиве, не прочь вспомнить и самое сокровенное, и самое лихое. А вот в каком виде обнародовать факты, которые сознательно замалчивались из высоких идейно-политических соображений?! Многие из них даже я, историк, не знал. Скажем, про запутанный узел взаимоотношений, который завязался в 1943 году на белорусской земле, где действовали советские партизаны, Армия Крайова и украинское повстанческое движение. Из Москвы поступает команда: никаких контактов, всех разоружать…

- Но если осторожничают, как вы говорите, даже сами исследователи, что ж тогда хотеть от общественности? Возможно, она тоже не готова к восприятию новых фактов.

- Документ - это все-таки документ, а не придуманная, пусть и самая героическая концепция. И хотя к нему тоже надо относиться критически (взять хотя бы пример с расстрелянным комиссаром) документы имеют право на обнародование. Даже те, что содержат факты, которые многим не хотелось бы видеть. Только тогда их можно сопоставить с другими документами и получить объективную картину. Вот сейчас мы готовим книгу про партизанское движение на Гомельщине и нашли по некоторым операциям сводки от двух сторон: нашей и немецкой. И мы решили наложить их одну на другую: сравнить, сколько потерь своих и чужих заявили немцы и сколько партизаны. Никогда еще такого сравнительного анализа архивисты не делали, а теперь попробуем.

ДОСЬЕ «КП»

Вячеслав Дмитриевич СЕЛЕМЕНЕВ. Кандидат исторических наук, лауреат Государственной премии Республики Беларусь. Возглавляет Национальный архив с 1982 года. Автор и соавтор многих книг по неизвестной истории Беларуси, в том числе: «Забытые агенты Кремля», «Тайна уголовного дела №1603», «Охота на гауляйтера».